Николай Селиванов

Виртуализация

Тезисы для дискуссии

# Виртуализация – это сугубо техническое компьютерное понятие, определяющее абстрагирование операционной системы и исполняемых приложений от уровня физического оборудования, преодоление жёстких ограничений и условий, связанных с базовой системой и условиями (abstractio — отвлечение, постановка себя вне ситуации, над ситуацией). Цель виртуализации – получить преимущества в управлении программной средой, снизить затраты на ресурсы, ускорить вычислительные процессы и т.п.

использую это понятие для описания глобального процесса компьютеризации сферы культурного наследия. Мне кажется, что суть происходящего можно описать с помощью этого понятия. То есть, речь идет не о «виртуальной реальности» и «виртуальных музеях» – это следствия реализации идеологии «техногенных преимуществ».

# Процесс. Третье десятилетие происходит внедрение технически сложных и эффективных инструментов (эффективно производящих работу) в сферу культурного наследия. Но для работы с культурным наследием эти инструменты и не были нужны – как-то хранили памятники, реставрировали, систематизировали и описывали, экспонировали и публиковали.

# Так как процесс идёт трудно, то внедрение стало осуществляться с применением административного ресурса – работники культуры сами были вынуждены начать придумывать применение новациям. Причём, внедрение происходит при огромном  дефиците квалифицированных специалистов, не говоря о концептуальном сопровождении инноваций – в начале не было даже слов, чтобы как-то интерпретировать весь этот «ужас», который позиционировался, как неизбежное светлое будущее.

# Прошли годы. IT стали находить применение и даже нравиться. На свет появились новые «продукты и услуги».

# Продукты. В результате инновационной внедренческой деятельности выделился и разрастается новый класс сущностей, сосуществующих параллельно с объектами известными и уже освоенными культурой. И этот класс, обитающий в «очень специальной» форме – виртуальной, стал вытеснять на границы общественного интереса и даже за порог восприятия свою материальную «матрицу» – сами памятники.

# Эффект виртуализации – это замещение в воспринимаемом социумом культурном пространстве оригинала другой сущностью – виртуальным информационным объектом, представляющим оригинал с помощью медиа средств, впрочем иногда включающим в себя и сам оригинал (как часть информационной системы), а также транслирующий рефлексию по поводу оригинала и его медиа репрезентации и т.п.

# То есть, культурная среда, которую мы воспринимаем – это что-то подобное операционной системе. Информационные феномены, создаваемые с помощью IT, составляют новую, более эффективную для нашего восприятия систему. И эта новая виртуализированная система позволяет нам воспринимать культурное наследие абстрагировано, вне зависимости от «железа» (подлинного объекта).

# Пример: выставка оригиналов (вещей, картин, костей…), включающая IT объекты (медиа в экспозиции, электронные этикетки и т.п.), диск-каталог и/или игру, промосайт с обратной связью, ролики с высказываниями кураторов на youtube и т.п.

# Беда это или счастье (?) – вопрос к не родившимся ещё историкам. Сейчас это просто «погода за окном».
Но для выработки отношения к эффекту виртуализации важным является то, что исключительным преимуществом виртуальных «форм жизни» является их воспроизводимость и обратимость (у кинематографа была только воспроизводимость…). А этой обратимости нет у реальности, у памятников – как материальных, так и нематериальных. Естественное состояние памятника – утрата и забвение. А борьба с утратами и актуализация значений памятников, как известно, составляют мотивационный стержень для всех, кто связан с культурным наследием – профессионалов и сочувствующих.

# Но другие свойства виртуального – управляемость и проектируемость, открыли совершенно новое направление в работе с наследием – творчество. Этакий новейший креационизм. Этого не было раньше. Точнее, в музее это было позволено только экспозиционеру…
Беда это или счастье?

# Усилия понять эти явления и попытки предвидеть эффекты внедрения IT предпринимались в «начале пути». Двадцать лет назад энергия дискуссий и теоретические фантазии не могли дать понимания происходящего (и это всем было понятно) – нужен был исторический практический опыт. Сегодня такой опыт получен. Может быть, стоит сделать какие-то важные выводы и корректировки? Этот разговор имеет смысл только в контексте работы с культурным наследием – памятью, памятниками, исторической наукой.

# В проблеме, которую я пытаюсь обозначить, опираясь на свои наблюдения, есть множество неоднозначных явлений и противоречий. Отношение к виртуализации зависит от личного опыта и идеалов каждого участника процесса.


# Вопросы. Вопросы, которые мне представляются существенными:
– место и роль подлинных предметов в меняющейся парадигме музейной практики,
– творчество с использованием IT, как новая составляющая музейной практики,
– перепроектируемое и управляемое историческое прошлое,
– исчерпывающая полнота представления культурной памяти в форме виртуальных информационных объектов.

# Можно ли вообще заменить оригинальные памятники виртуальными информационными объектами? Ведь реальный объект может оставаться частью системы. Меняется только его место в информационной иерархии.

А в каких случаях памятники могут оставаться в своем первозданном состоянии?
Николай Селиванов

Про анабиоз и ЗБР

Еще один комментарий к прошедшим друг за другом АДИТу и Интермузею.
Все слова и дела, которые я наблюдал, можно было понимать, как производные от двух состояний наших музеев – музеев живых и музеев, находящихся в состоянии анабиоза.

Анабиоз является способом выживания организмов в условиях, не способствующих их жизни. Для музейных организмов такими убойными условиями становятся взаимоисключающие управленческие директивы, формализм менеджмента, некомпетентность, идеология корыстолюбия, прямо противоречащая идеализму и альтруистической парадигме любого музея. И вот, в такой агрессивной среде музейный организм оцепеневает (в лучшем случае) или впадает в анабиоз. Внешняя форма сохраняется, а жизнь замирает. Музейщики ходят на работу, делают выставки, пишут отчеты – но, совершенно очевидно, что работает автомат, репродуцирующий какую-то прошлую жизнь. Эта имитация деятельности, что-то вроде маскировки, скрывающей то, что организм пребывает в анабиозе. Удивительнее всего, когда создается новый музей в состоянии анабиоза изначально, и с надеждой на оживление в будущем!
Для поддержания этого защитного состояния внутри музейного организма вырабатывается онейроидный токсин, обеспечивающий блокировку жизненных процессов. Формулу токсина составляют известные ингредиенты – «музей-храм», «вечные ценности», «прекрасное», «настоящее» и т.д. и т.п.  В анабиозе пребывают многие музеи. И в этом нет ничего дурного – это, повторю, форма выживания. Но не жизни.
Чем отличается жизнь от анабиоза? Живой организм не функционирует как изолированный автомат, он реагирует на окружающую среду. Живое всегда отзывчиво к контексту своего существования, живое имеет органы, анализирующие происходящее вокруг, чтобы направлять свои внутренние силы на развитие – на апроприацию ресурсов внешней среды для получения качественных преимуществ. Оцепеневшее, напротив – незаметно питается своими внутренними ресурсами.

А теперь представим, что происходит чудо – агрессивную среду сменяет «питательный бульон», в котором организмы должны оживать, выходить из анабиоза и оцепенения.
Но как это может происходить? Каков механизм оживления. Откуда может происходить толчок, импульс пробуждения? Есть ли у музеев центр жизни, очаг самореанимации?

Это самая «проблемная проблема» сегодня – как получить импульс для музейной реанимации и развития?

Теперь гипотеза. Такой импульс может зародиться и осуществиться только в формате ЗБР. Страшная аббревиатура расшифровывается как «зона ближайшего развития» – понятие, введенное Л.С. Выготским, для определения основного механизма развития мышления ребенка. Вообще, я связываю с Выготским, точнее, с мощным следом его начинаний, решение многих ключевых музейных проблем. Развивающая деятельность музея, механизмы восприятия значений, и, самое главное для музейной деятельности, актуализация наследия – это все может быть продуктивно осмысленно в русле пост-Выготского. Конечно, и наследие Г.Г. Шпета, и сегодня работы В.П. Зинченко – это источники для обретения позиции развития. Но Л.С. Выготский – основа и «связующая нить».
Но возвращаюсь к зоне ближайшего развития. Что это такое? Это познавательная деятельность, осуществляемая ребенком с помощью взрослого, на границе между полученным опытом и гипотезами о новых горизонтах, между достигнутым и потенциальным. Зона ближайшего развития ограничена тем, что только что было освоено и тем, что необходимо освоить «завтра утром» и вместе с кем-то из взрослых. Это новый горизонт освоения мира и социализации, осуществляемый в режиме – эксперт + обучаемый. И для этого освоения строится план совместной деятельности, происходит оценка возможностей и обстоятельств, условий и инструментов. Главное, развивающийся субъект готов (!) к сотрудничеству с носителем опыта, сам ищет источники знания и опыта. Хотя Выготский, выделивший эту форму мотивированности интеллектуального развития, понимал ее очень «по-советски» – взрослый ведущий, ребенок – ведомый. Это, конечно, не рабочая сегодня позиция. Но в самой конструкции зоны ближайшего развития Выготским же заложена идея взаимообусловленного интеллектуального партнерства с целью развития.
Я оцениваю прошедший Интермузей, как опыт формирования зоны ближайшего развития для музеев, которые сами, самостоятельно не могут найти выхода из состояния анабиоза, не имеют для этого гипотез, и, следовательно, интеллектуальной энергии. То, что складывалось на Интремузее естественным порядком – не в форме назидательной дидактики, а как обмен идеями и опытом, когда внедрение «взрослого» (внешнего) опыта происходит в условиях равноправного партнерства за «чашкой чая». Все это предпосылки для дальнейшего развития. В своей педагогической теории, говоря о зоне ближайшего развития, я когда-то предложил использовать модель ротационной смены познавательных установок – память/проект, когда эксперт постоянно меняет свою «взрослую» позицию на проектно-исследовательскую. Так, сначала у обучаемого эксперт формирует очередной раздел «памяти», который вынуждает того строить проектную гипотезу, и в этот момент эксперт меняет позицию, становится на уровень гипотезы обучаемого и работает в режиме исследования.
Я бы предложил Интермузею развиваться в этом направлении. А в качестве концепта и названия на следующий год выбрал бы «Зону ближайшего развития». Круг вопросов, связанных с проблемами восприятия и когнитивистикой, деятельностной педагогикой и историко-культурной психологией, интеллектуальной историей и теорией творчества необходимо превратить в материал для обсуждений и дискуссий для нашего коллективного музейного интеллекта. Такое название контекстуально позволит это сделать.
То есть, я бы предложил путь эскалации интеллектуального содержания, который бы обесценивал материально-хозяйственные аспекты музейной деятельности, выражаемые на Интермузее с помощью стереотипных микроэкспозиций, «ряженных» и борьбы за престижное место. Главная репрезентация – наличие программы развития, позиционный анализ, видение будущего. И тогда участие музеев в экспозиционной программе должно быть обусловлено именно наличием репрезентативного материала, раскрывающего это видение. Что и выражала на прошедшем Интермузее экспозиция Музейного Гида. Если экспозиционно-позиционного материала у музея нет, то можно было бы музеям предоставлять страничку в каталоге, место на коллективном стенде – Музеи России + презентация на ЖК ТВ + раздаточные материалы в едином инфоцентре. Еще участием мог быть, например, фильм или специальная акция. Но самое главное – обязательное участие в мероприятиях формата «ЗБР».
Николай Селиванов

Про виртуальный музей

На Интермузее прошла дискуссия про виртуальный музей. Очень много было затронуто вопросов. И, естественно, такая дискуссия не могла сформировать какое-то однозначное понимание. Я попробую кратко воспроизвести некий смешанный поток из обсуждаемых тем и своих мыслей на эти темы. Особо не редактирую текст – надеюсь на понимание – это просто впечатления.

Термин [виртуальный музей] не может быть инструментальным для проектирования. Все дефиниции очень неубедительные (дискуссии 90-х годов породили маргинальные культурологические спекуляции). Это такой «народный» термин. Но направление мысли понятное – подразумевается этакий электронный институт памяти, обладающий мощными репрезентативными возможностями.

Арсенал репрезентативных возможностей у современных IT большой – и у многих эти возможности формируют чувство «ожидания чуда». А «чудо» пока понимается однозначно – это шоу. Не открытие смыслов, не изменение сознания посетителя (запрос, с которым он и приходит в музей), а шоу. Шоу должно быть ярким, наглядным, мультимедийным, интерактивным. И апофеозом здесь видится «виртуальная примерочная».

Гуманитарии ожидают чудес от техники, а представители техносферы вопрошают – «Что сделать? Можем и так и этак». Но ответа они не получают, я уж не говорю о постановке проектной задачи.
И вот, в контексте такой ситуации рождается сегодня административное решение – создать n-е количество виртуальных музеев (!) – объектов, не имеющих убедительных дефиниций и, главное, пока без ясной цели. Но самой обескураживающей для меня стала идея создания «мобильных виртуальных музеев» – архитектурно-дизайнерско-технически-квазимузейных объектов, этаких «плацдармов» культуры, для репрезентации-трансляции … а вот для трансляции ЧЕГО, собственно и не понятно??? Я говорю не о культурных ресурсах, а об их технологических воплощениях – электронных проектах и программах. И, если речь идет о плавающих панорамах и 3D моделях сокровищ Алмазного фонда, то этого, думаю недостаточно для такого масштабного начинания. Это никак не виртуальные музеи, даже в «народном» понимании.

Тем более, что опыт «виртуальных филиалов Русского музея», который можно рассматривать, как модель подобной деятельности, на мой личный взгляд, оказался несостоятельным (предвижу контраргументы, особенно, статистики…). Созданы центры открытого доступа – это очень здорово, и, хотя, называются они «филиалами Русского музея», на практике работа каждого из этих «филиалов» полностью зависит от творческой фантазии и предприимчивости сотрудников центра, а не от контента, который туда поставляется. Поставляются фильмы, еще фильмы, презентации, электронные каталоги и незначительное количество интерактивных программ. Все это создавалось для конкретных выставок и серьезных ценителей. Для молодежи и детей очень мало «съедобного». Скучно!

Поговорите с сотрудниками этих центров – чем они заполняют это «виртуальное» пространство?
Вроде бы все соединилось – и музейное содержимое и передовые технологии, и помещения, и менеджмент. Но эффекта нет!

И тогда может появиться резонный вопрос – зачем эти технологии вообще нужны? Есть ли смысл…?
И вот здесь я бы поставил вопрос иначе, заимствуя его из формулировки технического процесса «виртуализация» из википедии. Там так написано –  «виртуализация – это процесс <…>, который даёт какие-либо преимущества перед оригинальной конфигурацией». «Оригинальная конфигурация» – это реальный музей, получающий сегодня и новое значение, и новые запросы на развитие.
А музей виртуальный (точнее говоря, специфические модели электронных ресурсов, представляющих феномены памяти – материальные и нематериальные…) имеет ли он какие-то преимущества?
Мой личный ответ – имеет колоссальные преимущества. Просто перечислю.
- Возможность постоянного расширения.
- Возможность объединения систем и ресурсов.
- Основа этой новой «конфигурации» интеллектуальная (а не материальная), призванная непосредственно представлять смыслы и идеи.
- Возможность семантической полноты представления – гипермедийность.
- Возможность интегративного представления – мультимедийность.
- Навигационная логика, буквально рождаемая смыслом, а не физическими условиями.
- Ассоциативность – то есть открытость системы, позволяющая дополнять свои репрезентации необходимыми посылами, находящимися в других системах.
- Возможность получения специфического опыта, который невозможно (или очень сложно) получить в реальной среде.
И еще многое другое…

К сожалению, я понимаю, что эти тезисы «страшны» на слух и у большинства не найдут никаких ассоциаций с музейными реалиями. Но именно это и есть то самое, компьютерное преимущество, а уж никак не «движущиеся картинки» на плазменных панелях.
То есть, речь идет о кибернетике и семантике, об аксиологии и дизайне – дизайне идей, дизайне функциональном, дизайне коммуникационном, дизайне визуальном.

Речь идет о разработке специфических феноменов, упаковывающих значимые для культуры смыслы в репрезентативную форму. Но это не картины и спектакли, а картины-спектакли-учебники-механизмы в одном «флаконе». От музейных специалистов здесь требуется самое главное – отбор, селекция значимого содержания – актуализация памяти. И, по возможности, интерпретация, или хотя бы подготовка содержательных тем для интерпретации.

А закончилась наша дискуссия выступлением коллеги из Екатеринбурга, который рассказал, что поручение о создании 27-ми виртуальных музеев они принялись сразу воплощать – ведь, это финансирование и оснащение оборудованием… Я бы дополнил, что это еще возможность получение опыта создания первых «блинно-комных» объектов, которые неизбежно в недалеком будущем начнут превращаться в полнофункциональные модели виртуальных институтов памяти.

Итог.
Определять, что такое «виртуальный музей» не имеет смысла. Опыт создания «виртуальных филиалов» – не эффективен. Преимущества по отношению к «оригинальной конфигурации» есть, но они находятся в иной плоскости. Понятно значение селекции и подготовки значимого содержания для подобных виртуальных проектов. Во всех случаях, и, не смотря ни на что, эти направления деятельности музейным специалистам необходимо осваивать практически – чем раньше, тем лучше.
Николай Селиванов

Про измерение линии прибоя


Линия прибоя. Автор идеи -- Никон Филиппов


Информацию часто сравнивают с морем…
Стоп! Я это уже когда-то писал. Я написал эту фразу в своем первом тексте, посвященном информатизации музеев, который поместил Николай Никишин в сборник – тогда еще на дискете «Музей и информация», кажется, такое название. Год не назову – это ни к чему. Давно.

Про море я вспомнил не случайно. Банальная метафора напрашивается, когда осознаешь тьму музеев, знаешь, что их полного списка не существует, множишь эту «приблизительную» тьму на количество единиц хранения, которую могут определить не во всех музеях… И еще деталь. Это количество никогда не будет стабильным – что-то прибывает, что- то убывает – прилив-отлив. Смотрите, что сейчас происходит между Эрмитажем и ГМИИ. Море, одним словом. Как измерить, как понять???

Теперь о детском творчестве. Оно нам сейчас поможет обрести понимание – «как?».
Несколько лет назад мы проводили летнюю практику с детьми в Паланге. Много работали на морском берегу, определив для себя жанр, как пляжный арт.  А темой проектов были стихии. И вот у одного из наших юных авторов возникла странная и утопическая идея – измерить линию прибоя. Ну такая метафора о непознаваемой сложности мира… Как это выразить? Набегающие волны оставляют след на песке. Причем след получается отчетливым – пакеты, пластиковые бутылки, водоросли, щепки – все это укладывалось в плавную нарядную гирлянду. И вот приходит простое решение. Набираем деревянные колышки, вбиваем их вдоль этой гирлянды и соединяем веревкой. Как бы повторяем линию прибоя. Так и сделали. И вот тут то и родился образ, который автор идеи не задумывал. Это образ метода познания бесконечной сложности, неопределенности. Кстати, этим методом обладают не только люди, но и многие животные. Называется абстрагирование. Линия веревки состояла из прямых отрезков  между колышками, очерчивающих плавную линию гирлянды. И это естественно – где же набрать столько колышков, чтобы точно повторить плавную линию прибоя!

Мне кажется, что в информационных проектах, да и не только в них, во всех проектах, связанных с институтами памяти, наступает момент, когда необходимо ясно осознать эту мысль. Бесконечную сложность, которой является еще одна стихия – культура человеческой цивилизации, можно «измерить» только с помощью абстрагирования. Справляться с задачей не с помощью технического гипер-мега-усложнения, а с помощью отбора и осмысления, перемещения отобранного в умопостигаемую сферу. Не в датабанк – и «с плечь долой». А превращая каждый отобранный и оцифрованный памятник в объект, предназначенный для включения в сферу иформационного и символического использования для целей развития людей, образования, развлечения, создания новых идей, технологий и т.д. и т.п.
Но почему-то именно усилия по осмыслению рассматриваются как некое дополнение к усилиям технологическим.

И последнее. Такой проблемы никогда не существовало перед человечеством – войны, пожары и наводнения укрощали стихию воспроизводства культурных ценностей. А мы готовим сами себе другой катаклизм – культура, эффективно разрастаясь в объемах, раздавит саму себя…
Николай Селиванов

Робот – буддийский монах

Инновация, интеграция … вот, к примеру – интеграция сена с роботом. Что из этого получилось?
Получился музейный хранитель. Но об этом чуть позже.

IMG_5963

Несколько дней пребывания в ЦДХ во время фестиваля СТАРТ АП необыкновенно расширили мой кругозор.
Я никогда не видел столько LEGO  в прямом и переносном смысле. LEGO сочилось и заполняло все пустоты. Пустотелый пластмассовый кирпичик элегантно и весело формовал мозги детей и взрослых по своему образу и подобию.
Я увидел огромную «высоколобую» матрешку, собранную из кирпичиков LEGO (соединение технологий и традиций! ).


IMG_5995

Наблюдал за соревнованиями сотен подростков в одинаковых оранжевых майках, сделавших из комплектов LEGO одинаковых роботов.


IMG_6005
IMG_6003


Но не только LEGO… Еще меня эстетически вдохновили соревнования по тяжелой атлетике в подвальном зале ЦДХ под названием «Русский жим». ЦДХ, тяжелая атлетика, слово-то какое! ЖИМ!

IMG_6001

Потом я был вынужден прослушать лекцию про искусственный интеллект, из которой понял, что сознание, по прежнему, не рассматривается как интеллект. А под интеллектом понимается очень сложная наномизирабельная структура, которую нужно продолжать исследовать (до отдачи? до упора?) и тратить на это совсем не мизирабельные евродолларырубли, чтобы создать искусственный аналог. И это очень важная цель для человечества, потому что попутно можно еще всякое полезное найти и наизобретать.

IMG_6010
IMG_6013

Наконец, гвоздем всего задорного балагана стала активность музея «Экспериментаниум», откуда периодически неслось громогласное – «… я собираюсь поджечь свою руку!!!!!! Это хорошая идея? Кто считает, что хорошая, поднимите руку…!».
В общем, философия и эстетика профессионально-технического менталитета была выражена ярко и громко!
А теперь про профессионально-техническую «метафизику».
Параллельно со всем этим техно-игровым праздником, тихо и по-деловому, в соседнем вытянутом помещении, развивался любопытнейший процесс. Оказывается, соревнования роботов включали в себя раздел – Творческая мастерская. Участвовать в конкурсе  Творческой мастерской можно было по двум направлениям – «Экология» или «Культурное наследие». Вот здесь-то я и нашел робота-хранителя для музея «Кижи». А кроме него проект с роботами – «Монферан», «Интеллектуальный музейный депозитарий», «Театр теней»

IMG_5970
IMG_5972
IMG_5973
IMG_5976
IMG_5977
IMG_5983
IMG_6016
IMG_6017
IMG_5982

... и, наконец, самый крутой…

IMG_5980

Просто воспроизведу рассказ авторов роботехнического изобретения – кадетов из Оренбурга (на вид – лет по 10 – 12). «Нас повезли на олимпиаду школьников. Там нам рассказали про буддийские храмы. Нас очень заинтересовало, как буддийские монахи делают мандалы из песка. Мы изучили эту технологию и решили сделать принтер. Ведь мандала после создания разрушается. Вот этот принтер облегчит труд монахов. Будет автоматически сыпать разноцветный песок по заданной программе…» Они сделали такой принтер, и он сыпет песок точно в соответствии с программой.
Монахи могут быть совершенно свободны.

IMG_5981
Николай Селиванов

Подмена

Прошёл форум литературных музеев. Получилось отлично – программа и реализация – супер. Но поставить просто лайк организаторам мне показалось недостаточным, тем более, что последнее мероприятие – обсуждение концепции музея М.А. Булгакова, требует комментариев. Это не рядовое производственное событие.
Сначала про литературные музеи. Мысли здесь такие. Любой литературный музей непосредственно связан с личностью, породившей значимый для человечества текст. Если это не так, то и музея не было бы. А «значимый для человечества текст» – означает то, что текст этот формулирует и несёт идеи, которые открывают смыслы жизни – дают утешение и надежду, заставляют сомневаться и думать, высвечивают контуры будущего, называют все «своими именами».  И не важно, каким стилусом Гораций нацарапал «Искусство поэзии», и сколько смокв и из какой миски он съел на вилле Мецената. Главное – идеи и смыслы, которые несет этот текст.
Но для музейщиков такой взгляд не свойственен. А свойственен такой: у меня есть ЭТО (книги, рукописи, вещи человека, создававшего тексты) и мне с ЭТИМ, что-то надо делать. Самое простое – ЭТО хранить и внимательно осматривать. Сложнее – ЭТО показывать и об ЭТОМ рассказывать. Мысль музейщиков действует в диапазоне – рассказ о человеке или о его тексте. Но почему-то очень редко переходит в другой диапазон – к идеям, которые эти тексты породили.
Поэтому я считаю, что текст Орхана Памука, который был зачитан собравшимся, очень точный позиционный ответ на проблему «литературный музей». Здесь все органично. Вещи и текст его «Музея невинности» не существуют сами по себе, а вплетаются в мощную идею, которая циклично возрождается в европейской культуре, идею уникальности жизни каждого человека, как единственной ценности, противостоящей безликости хаоса и смерти. Уникальности, которой необратимость жизни придает драматизм и глубину, … и ответственность… Правда, только случае, если человек относится к самому себе, как к уникальности и ценности. А вот, если человек так себя не ценит, то получается то, что участники и наблюдали в завершающей части форума – презентации концепции музея М.А.Булгакова.
Я воздержусь от описания мизансцен, призванных замаскировать содержательную пустоту проекта. Это яркий пример дурного музейного вкуса – музей обо всем и ни о чём, музей с мисками и чернильницами, инклюзивностью и комфортом, но без смыслов и идей. Вопрос из зала – «вы так и не артикулировали главную идею музея». Ответ итальянского разработчика – «чтобы было комфортно». А значимость писателя диктует проектировщикам заказ на создание этакого литературно-музейного «Лувра». Забавно, что минуту назад в тексте Памука именно это подход («сверхчеловеческий») звучал как не актуальный, из прошлого.  Ну да ладно.
Проблема конкурса, его проведения в русле «политически взвешенного» взгляда на «реальные дела», тоже меня особо не трогает. Это личная проблема исполнителей заказа на гармонизацию ситуации. Хотя, могу заметить, что в нашей творческой отрасли народного хозяйства главный ресурс – субъектно-мотивационный. Этот ресурс может быть ресурсом, если существует этическая рамка (ну там, честность, доверие, отсутствие «плагиата» и т.п. ). Если же рамки такой нет, а деятельность организовывается по принципу «ничего личного, только бизнес», то сделать ничего нельзя – не с кем будет делать, все разбегутся. А для окружающих это будет сигналом об очередной победе всёпроедающего конформизма, беспринципности и цинизма.

Теперь о том, что занимает меня во всей этой «дьяволиаде». Для меня очевидно, что была совершена семантическая подмена. Объясню. Для большинства читателей романа «Мастер и Маргарита» история Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата стала первым и единственным «апокрифом» евангельской истории. Причем «апокрифом» эмоционально прожитым. Нравственная безупречность свиты Воланда, зло как возмездие за этические преступления, любовь как преодоление конформизма, нравственная позиция как абсолют – выше «власти Цезаря» и, наконец, вопрос – было или не было (?) – «в белом плаще с красным подбоем…». Вот те идеи, которые и породили народную инициативу по созданию музея М.А.Булгакова. Это значимые для человечества идеи, которые являются сутью и материей этого места, которое могло стать музеем.
А что произошло. В идеологической концепции, автором которой, безусловно, является М.О. Чудакова, этих идей уже нет. Произошла подмена. И прицепиться не к чему – ученый филолог «так интерпретирует» творчество писателя. Место значимых идей заняли тексты (все тексты писателя и тексты его главного исследователя) и … материально-мемориальный фонд, за наличие который бьются сестры Чудаковы не один год. Как будто стараются доказать реальность существования писателя. А сочетание рассуждений о комфортности пребывания посетителей в музее (в экспозиции – по 15 минут организованными группами) с оперными концертами на Патриарших, плюс – медиа центр «стекляшка» в скверике (для тех, кто захочет что-то творческое создать после посещения музея – в группе и за 15 минут), произвело на свет такой мутный раствор, что даже для «конструктивной критики» в нём невозможно различить объекты. Можно сказать, что цель достигнута (или – наказ выполнен!) и центра, который мог стать оргструктурой по воспроизводству неудобных и вредных мыслей у нас не будет. Роман, правда, существует. Еще – можно съездить в Киев. Там есть музей М.А.Булгакова, где напоят чаем на веранде и расскажут о значимых идеях.
Николай Селиванов

Ты – талантлив! Куда деваться?

Особый взгляд на рынки художественного труда

Почему-то тебе нравится рисовать. Все время хочется этим заниматься, выдумывать и удивлять своими выдумками родителей. Это то, что тебе хочется делать и то, что с каким-то особым уважением встречается взрослыми. Еще бы – их ребенок наделен способностями. Любящие родители начинают тебя развивать. И конечно, им есть о чем рассказывать родственникам и сослуживцам. Цель, куда развивать чадо, определена, найдена точка концентрации родительской любви. Остальное – оргпроблемы. И вот для тебя все сложилось прекрасно. Ты попал в художественную школу или студию. Ты будешь художником! Ты чувствуешь, что тебя ведет звезда твоего таланта в …
Куда ведет эта звезда? Вопрос «куда?» формируется у родителей постепенно, приобретая незаметно контуры паники. Куда поступать? Семейные мозговые штурмы и консультации с педагогами не приносят результатов. Хорошего решения нет.
Основные возможные пути известны. Первый – это устроить ребенка в отсталое учебное заведение с убогим техническим обеспечением, надеясь на «светлое будущее» после его завершения. Этакое отложенное решение проблемы. Другой вариант  –  учиться не у нас, уехать в Европу или Америку. Это самый выигрышный, на первый взгляд, путь в профессию. Но только на первый, а реальное положение дел таково, что проблема не в ВУЗах, да и вообще это не российская проблема. Неясность целей и тотальный кризис творческого образования свойственны сегодня всем странам мира. И в Италии, и в Германии, и в Англии – все равно вопрос о будущей деятельности остается открытым. Везде высшие учебные заведения готовят узких специалистов или свободных художников (десяток другой лет покрутиться «окологалерей» – и может быть, ты окажешься нужным, тобой захотят поторговать). Такое образование – скорее, подготовка ремесленников и визуализаторов, необходимых креативным менеджерам для реализации своих идей в бизнесе – это реклама, веб, дизайн предметной среды и техники, экранные искусства, архитектура... Стать здесь самому себе творцом, скорее всего не удастся. Можно стать только фрилансером. Творцами будут другие, порой нигде не учившиеся, или учившиеся совсем не тому, чтобы быть творцом. И, наконец, радикальный путь – изменить траекторию жизни – заняться чем-то другим. После мучительных поисков учебного заведения появляется спасительная мысль, открывающая путь на «кладбище» талантов и нереализованных личностей. Мысль такая: «Ты прекрасно и увлеченно прожил большой кусок своей жизни, многое узнал. Вырос гармонично развитым человеком. Можешь удивлять и развлекать окружающих своими способностями». После вхождения этой «спасительной» мысли в мозг начинается экстренная и напряженная подготовка в экономико- социально-психолого- географический и т.д. и т.п. ВУЗ. Ну, а как же твой талант и полученный опыт? Неужели это все было зря?
Я много лет наблюдаю за развитием подобных сюжетов и хотел бы озвучить правило (с редкими исключениями). Талант и опыт не забываются. Этот кусок памяти невозможно «отформатировать». Талант и стремление к художествам вылезут наружу при первой возможности и будут мстить. Талант начнет корежить личность, будет формировать комплекс неполноценности, усложнит общение с близкими, да и много еще разного может сотворить.

Путь таланта к профессиональной деятельности сегодня понимается как-то так. Но проблемой здесь  является само понятие «профессиональная деятельность». Это когда-то спорили – кто такой профессиональный художник. Придумали ответ (не помню, кто его подкинул) – профи тот, кто продает свои произведения галереям. Не продаешь – не профессионал. Мысль такую, конечно, могла породить только дикорыночная ресурсная культура. Я вижу множество талантливых людей, способных создавать новые смыслы, эмоции, образы и делающих это профессионально – их произведения делают то, что и должно нести искусство – наполнять жизнь смыслом. Только вот применить свои таланты они долго не могут, потому что блокированы стереотипами и не в состоянии спроектировать свой маршрут.
При этом, надо констатировать, что существует реальный дефицит на носителей художественного интеллекта, людей с развитым вкусом, пониманием визуальной культуры, мыслящих образными метафорами  – нет художников! Я говорю не о дефиците на носителей профессиональных навыков, а про дефицит на художественный интеллект. Чувствуете разницу?
И еще. Основные механизмы художественного мышления формируются где-то до 18 лет. Дальнейшее существующее профессиональное образование, надстраиваясь над этими механизмами, специализирует и «фиксирует» мышление, блокируя процесс развития. А должно бы расширять и усложнять.
То, о чем я скажу ниже, это попытка помочь таланту самому увидеть реальность, осмыслить новые сферы применения своим способностям и, самое главное, спроектировать творческую судьбу в соответствии с индивидуальными возможностями, склонностями и пристрастиями, темпераментом и амбициями. Ну, хотя бы, гипотеза такая в голове появится!
А для родителей – это будет подсказкой, какую образовательную траекторию помочь выстроить своему ребенку. Тогда, наблюдая за художественной деятельностью своего чада, родители смогут увидеть склонности и способности (темперамент, интеллектуальные возможности, коммуникативные качества ….), и наполнять жизнь растущего таланта необходимыми развивающими эти склонности компонентами.

Моя подсказка – это систематизация типов деятельности, основанных на художественном интеллекте. Мир динамично меняется и художник должен проектировать свою деятельность – не арт проекты, а проектировать себя самого – ведь художник сам себе и метод, и инструмент. И его функция – развивать себя, а значит постоянно находить применение своим способностям. То есть, имеет прямой смысл пробовать изобретать новые формы деятельности – пространство и запрос для этого есть.

1. Внутри культуры
Первая сфера – сегодня самая актуальная, да и, по сути – это главное применение художественному интеллекту в обществе, основанном на информации, как жизнеобразующей системе. Информация в данном случае – весь знаково-символический массив, чем и является мир людей. Все, что было создано людьми, становится средой для творческого переосмысления и игры – для всех форм активной актуализации с целью рождения нового. Это вечный генератор смыслов, осуществляющий связь времен и создающий проект развития. Текст порождает текст, культура порождает культуру. Музеи и библиотеки, философия и предметная среда, история и футурология – все, что основывается на осмыслении культурного наследия и проектировании новых смыслов, на основе их интерпретации.
Я вижу здесь два основных раздела:
-- Фундаментальные исследования художественных языков, генеративных творческих механизмов.
Сразу приведу пример для наглядности – это проекты – диалоги Пабло Пикассо со своими предшественника – серии холстов, на которых он формализует композиции Энгра, Веласкеса, Мане. Внутренний диалог с реализованными проектами культуры. Главное здесь – интеллектуальная художественная деятельность. Проекты, создаваемые художником в этом ключе, будут сегодня заведомо успешны (помните, мы говорим о талантливых и художественно развитых людях). От этой деятельности художественного интеллекта зависит судьба культурного наследия, преодоление социальных и экономических кризисов.
Из этой фундаментальной художественной работы вытекает прикладное применение талантам и ответ на вопрос «куда нести?»

-- Интерпретационная деятельность для «институтов памяти».
                Музеи, библиотеки, архивы, нематериальное наследие сами по себе не могут быть явлены, стать актуальными, без художественного интеллекта. Это всего лишь склады и хранилища, ожидающие возможные в будущем запросы. Но так как ожидать в бездействии невозможно, и нужно осуществлять «социально значимые проекты», то институты памяти ищут формы самоактуализации. К сожалению, в большинстве случаев дело ограничивается «кирпичом» -- исследовательской рукописью. Но все может выглядеть совсем иначе, когда, например, музей или библиотека начнут активную коммуникацию с социумом. И вот тогда сразу обнаруживается дефицит на художника-интеллектуала. И если таланта не окажется рядом, то его место занимает случайный человек и губит все. Это касается и музейных экспозиций, и электронных проектов, и, самое дефицитное, интерактивных мультимедийных произведений.

-- Интерпретационная деятельность для образования.
                Образование – еще одно, обеспеченное «местечко» для применения художественных талантов. И чем дальше, тем большее развитие будет получать это направление. Это, естественно, не пресловутое «профессиональное развитие» детей, а интерпретация все теми же творческими художественными мозгами, все того же культурного наследия. Но продукты этой деятельности, должны быть созданы в формах, открытых для получения личного опыта познающими. Имею в виду не создание учебников по МХК, или пособий «Учимся рисовать», а современные формы творческого развития  детей (да и взрослых) – посредством создания книг и игр, электронных проектов, веба, в личном диалоге. Только сформированный художественный интеллект сможет предложить этому рынку оригинальные разработки. Сейчас начинается бум в этой творческой образовательной деятельности – можно попробовать себя в этой сфере.
                Где учиться? В первую очередь, той самой надстройкой над художественным образованием должно стать гуманитарное образование – история культуры, философия, теория информации и коммуникации, культурно-историческая психология. Кроме того, я лично сторонник активного включения программы самообразования и саморазвития после поступления в любой ВУЗ + постоянное творчество (оно важнее, оно поможет схватить и понять больше).
                Естественно, еще потребуются специализации для освоения технологий – электронных, издательских, дизайнерских … – зависит от личных предпочтений. Главное, нужно научиться осваивать технологии, как полиглоты изучают языки.

2. Симбиоз
Если культурное наследие и философия заведомо вызывают неприятие (что очень жаль, конечно), то второй и самой распространенной возможной сферой приложения художественных талантов являются формы симбиоза. Здесь реализация художественного интеллекта включена в другие социальные и производственные формы – этакое жизненное партнерство. Не буду особо расписывать – все и так понятно – художник работает в издательстве, в театре, в кино, на ТВ, вебдизайнером, в рекламе, в дизайне … Вроде бы понятно, но не совсем.
А возможны не стереотипные, придуманные вами типы симбиоза? Да, возможны.
Например, симбиоз с кулинарной деятельностью кажется экзотикой (сразу вспомнились видео инсталляции Гринуэя)? Ресторанный бизнес ждет не художников-оформителей, а генераторов художественных идей и образов (получает, правда, чаще оформителей). А запрос от науки, которая пытается социализировать свои новые программы? Я уже где-то писал об ученых нанотехнологах, пришедших в театральную лабораторию, посвященную шаманизму (это было на первой театральной олимпиаде у Васильева на Поварской). В разговоре эти ученые точно сформулировали свою проектную задачу, обращенную к художнику – незримое сделать зримым и значимым. Симбиозом с наукой объясняется успех междисциплинарного проекта «Сайенс арт». Я бы предположил, что в самом ближайшем будущем, критика наукоцентризма доберется и до наших просторов, что будет очень стимулировать эту форму симбиоза, за счет запроса науки к искусству, с целью социализации новых научных программ. Советую обратить на это особое внимание – живем-то в техногенном мире.
Политика. Самой яркой формой включения художественных мозгов в свои программы является политика. Для нашей страны, где искусство многие годы выполняло идеологический заказ, а затем заказ по уничтожению этой идеологии симбиоз политики и искусства получил устойчиво воспроизводимые формы. Думаю, что эта форма известна, более, чем другие. Политика хорошо «кормит» художников – финансами или символическими дивидендами. Жить можно. Даже у очень многих создается обманчивое впечатление, что это единственный настоящий путь реализации художественного интеллекта (а все остальное – труха…). Художник, занимающий активную гражданскую позицию – это и есть симбиоз искусства и политики. А, как известно, политика – продолжение бизнеса.
Перехожу к бизнесу и приведу очень любопытный пример симбиоза бизнеса и театрального искусства. Итак, существует большая фирма, объединяющая ряд филиалов. Председатель совета директоров – дама средних лет, явно начинает вести дела криво, экономика предприятия под угрозой. А одним из филиалов руководит молотая и очень умная девушка. Надо бы сделать «рокировку»… И вот филиал заказывает к очередному собранию учредителей и акционеров спектакль про «Белоснежку и семь гномов» и предлагает всему руководству компании принять участие в таком театрализованном корпоративе – все на сцене. Но председатель совета директоров ну никак по возрасту не может быть Белоснежкой – для нее специально создается образ королевы. Пишется сценарий, включающий приметы реальной компании, но самое главное – создаются диалоги между королевой и Белоснежкой. Заказываются костюмы, декорации, свет, звук. Естественно, наблюдая за разворачивающимся на сцене действием, ни у кого не остается вопросов о пролонгировании контракта с королевой. Это реальный проект (ноне скажу где, когда и кто). Я бы сказал – это класс (!), высоко профессиональная работа в симбиозном проекте.
А где этому можно научиться?
Для всех форм симбиоза от художника требуется репрезентативная технология. Ведь все ждут от него создания яркого образа, зрелищности. В каких-то случаях от художника ждут демонстрации утонченной визуальной культуры. А в каких-то случаях работает только дикая антиэстетика, примитив и грубость. Самые распространенные и актуальные сегодня формы связаны с цифровыми технологиями. В основном это и анимация и все формы визуализации, графический дизайн и т.п. Но еще важнее, развитое проектное мышление и проектное «мировоззрение». Чтобы не было моральных проблем, нужно вырабатывать отношение к деятельности в сфере «симбиозов» как к деятельности локальной, ограниченной форматом, бюджетом, идеологией заказа от партнера. Тогда можно выжить, не влипая в ситуацию, и заработать на жизнь. Здесь художественные амбиции не уместны, свои амбиции лучше сразу соотнести с партнером и реальным положением дел. И потом, если ты легкий и коммуникабельный человек, нуждающийся в постоянной смене деятельности, не пытающийся докопаться до «основ», и постоянно изобретающий и совершенствующий свои технологии визуализации, то эта сфера для тебя.
Художники, выбирающие путь симбиоза, предлагают свое умение из незримого сделать зримое, создавать праздник, волшебство и эмоциональное наполнение, генерировать «символы-логотипы», адаптировать технологии под заказ, вызывать общественный резонанс и т.п.. Я бы сказал, что все эти проблемы могло бы решать дизайнерское образование, но сильно модернизированное, не узкоспециализированное. Очень важно для своего развития в этом направлении погружение в социологию, теорию коммуникации. И еще. Опыт подсказывает, что прежде чем искать ВУЗ, куда идти учиться, имеет смысл поработать, попробовать найти себя в качестве «бизнес-партнера», а не просто визуализатора. Это, то чем отличается, например, в издательской деятельности главный художник от рядового верстальщика, для которого наличие художественного интеллекта и творческой инициативы – помеха в работе.

3. Производство стереотипных артефактов
Осталась еще одна сфера, где художественный интеллект может найти себе пристанище. Здесь интеллект «затачивают» под узкую профессиональную деятельность. Нравится писать акварелью – совершенствуешься, благо есть где. Хочешь научиться писать  картины, не хуже тех, что видел в Третьяковке. Тоже понятно, куда идти получать профессию. За короткий срок можно освоить гжельскую керамику и жостовскую роспись, иконопись и создание сувенирных 3D моделей… Это сфера деятельности не требует развитого художественного мышления и позволяет, овладевать известными стереотипными технологиями, воспроизводя подобное.
Особый пример здесь демонстрирует квазиинновационная (как бы инновационная) деятельность. Пример. После «перестройки» на Арбате, а потом повсеместно появились матрешки с новым типом росписи – и по сюжетам, и по технологии. Появилось выдающееся по сложности качество. Можно предположить, что с расширением использования лазерных технологий и 3D принтеров появится следующее, высокотехнологичное поколение матрешек. Новые технологии в изготовлении матрешек (!) –  представили?
Точно также, по стереотипам и образцам производится множество артефактов во всех сферах художественной деятельности, включая современное искусство. Для непосвященных артефакты, появляющиеся в галереях и на биеннале, являют собой верх оригинальности. В реальности, сделать порождение инноваций (а именно это составляет ценность современного искусства), своей профессией невозможно. Поэтому, в лучшем случае в современном искусстве мы встречаем симбиозные проекты, а в худшем – бесконечные повторы стратегий, технических приемов, квазиинтеллектуальных смысловых построений и буквальных заимствований, то есть, то, что по внешним признакам, по «стилю» будет отнесено к современному искусству. В Москве есть места, где и эту деятельность можно освоить за достаточно короткий срок и на эту продукцию тоже можно найти спрос.

В завершении повторюсь – не имеет смысла искать место, где учиться – наобум  и впрок. Это будет потраченное время и деньги. Попробуйте понять себя и хотя бы контурно набросать свой проект развития. Реальность будет постоянно корректировать эту схему, но сопротивляться хаосу можно только постоянным творчеством – этот «скафандр», даже при наличии ошибочных гипотез, сохранит вашу талантливую жизнь.
Николай Селиванов

Музейный сувенир

«Музейный сувенир» – так называется новый art(i)fact в нашей музейной жизни.

Но сначала – зарисовка. Я когда-то собирался ее представить, но потом отказался – подумал, что не всем будет понятно, зачем об этом говорить, и вообще, много другого интересного, о чем стоит писать.

Прошло больше полугода и сейчас, как я надеюсь, эта зарисовка многим покажется любопытной. «Пресс-клуб XXI» от 08.04.11 ("Что хотел сказать художник?") был посвящен современному искусству. Одним из основных оппонентов дискуссии был художник А. Шабуров. Главным его тезисом было «я могу, а кто-то не может» в смысле я производитель искусства, а все другие импотенты. И вот вдруг это производительный в недалеком прошлом (за счет кураторских амбиций А. Ерофеева) «синий нос» решил рассказать историю. Теперь зарисовка – стоит этот производитель искусства, приподняв руку, и рассказывает о том, как менты в процессе перевозки перепутали двух уголовников – мелкого жулика во всем признавшегося и насильника, изувечившего девочку. Менты сразу же решают наказать насильника и сажают его в камеру к уркам, которым поручают совершить «благородную» месть «по понятиям» – «опустить гада». Но произошла путаница и уголовники лишают чести не того…

Рассказывает Шабуров долго и с подробностями – ведь живая и веселая такая история. Время съемки передачи близится к концу. Сидит зал с недоуменными перекошенными лицами и заготовленными высказываниями, терпеливо ожидая «морали» этой истории.  Но по окончании рассказа Шабуров говорит – «к чему это я?». На том время съемки передачи и закончилась. Вопросов и идей не осталось. Темы для обсуждения умерли сами собой. Шабуров, как настоящий производительный художник, «поимел» целый зал терпеливых и заинтересованных, либерально настроенных, ищущих и знающих, талантливых и активных, стремящихся и видящих смысл… Точно также, как М. Гельман, сидящий рядом со мной и которого также чуть не стошнило, «поимел» целый Пермский край! Но его хотя бы можно понять – а куда девать то, что он набирал годы у подобных Шабурову производительных художников? Выбросить? Вот и появилось «Русское бедное».

Теперь про «музейный сувенир». Собственно, я и пишу эти заметки, глядя на символическую карту Коломны, которую произвел председатель жюри конкурса «Музейный сувенир» – А. Шабуров. Историю Коломны на карте представляет масса прикольных персонажей. Приколы, правда, не очень корректны, и карта вдруг начинает казаться похабной. Но это, я уверен, только для людей, испорченных культурой. А для людей «простых» – самое оно! Главное, что вся эта веселость точно соответствует актуальному «нижепоясному» уровню шуток в жанре «петросян тв». А самым замечательным оказался образ писателя И. Лажечникова в виде обнаженного младенца. Причем у младенца–мальчика выразительно прорисовано производительное начало, которое для А. Шабурова явно характеризует творческие возможности художника. Значит, рисовал с уважением!

Вот смотришь на это задорно-деловитое творчество,  и мысленно видишь лица многих знакомых людей, с которыми общаешься, всерьез обсуждаешь проблемы музеев и образования, чувствуя общность взглядов и отношений. Вот именно эти лица и вызывают у меня недоумение – неужели это не корежит?

Я столкнулся в Коломне совсем с другими ожиданиями, которые связывают с культурными инициативами жители города. Я бы воспринял это произведение, как очередное «опускание». Ты надеешься на что-то хорошее, а тебе в морду раз – и такую шутку! Не знаю, что по этому поводу думают получатели – музейщики и жители Коломны.

А ресурс «терпеливых и заинтересованных, либерально настроенных, ищущих и знающих, талантливых…» в музейной сфере по всей России велик, и стимул для «производительной» деятельности здесь сильный. Особенно, если в смысле «поиметь».
Николай Селиванов

Миром правят вещи, а не демиурги. Демиурги только создают мир.

Сначала об абстрактном.

Миром правят вещи, а не демиурги. Демиурги только создают мир.

Миром правят вещи, а не деньги. Деньги – это «кровь» вещей. Не станет денег – вещи придумают иную форму для обеспечения своей жизни.

Эти мысли приходили в голову во время просмотра фильма «Выход через сувенирную лавку». Это фильм Бэнкси (или «НЕ-Бэнкси»), посвященный «стрит-арту» (граффити, стенсил, уличные инсталляции и т.п.). В конце фильма маска Бенкси говорит о более значимом явлении, чем проект «искусство улицы», говорит о новом этапе в истории мира вещей – «Уорхол уничтожал Смысл, оставляя только Знак. А Терри (герой фильма) уничтожил сам Знак».

Вне Знака мир становится неразличим, а вещи утрачивают даже воспоминание о своем значении. Остаются вещи без значений, но масштабируемые количеством «всеобщего эквивалента». И все бы ничего, для тех же вещей, если бы мир вещей собирался и вправду завершиться, схлопнуться. Но вещи не хотят умирать, умножаются и плодятся с помощью китайской рабочей силы, российской нефти и наукотехницизма в невиданных масштабах. И ждут любой эманации от демиурга, которого вещи сегодня превращают в «фетиш» – не понимая ни смысла, ни знаков от него исходящих. Но понимая главное – без демиурга наступит конец. А демиург, которому льстит внимание дорогих вещей, превращаясь в «фетиш», никаких смыслов породить не может, так как он сам становится вещью.

 

Теперь о конкретном.

Несколько дней назад я завел наших учеников на ярмарку Art-Paris’2011 в Гранд Палас (у нас проходила очередная музейная игра, в этот раз в Париже). Это посещение было случайным, я не планировал, просто совпало с нашим маршрутом. К тому же, ребят современное искусство интересует очень. Я бы сказал, что ожидание новых впечатлений здесь является определяющим.

Зашли на ярмарку, но как-то очень быстро все они посмотрели. Спрашиваю, понравилось ли им что-то? Отвечают – да, очень прикольно: движущиеся носки, девушка куда-то исчезает (видео инсталляция), через множество стеклышек пейзаж красиво проступает, китайца-невидимку маскируют под лестницу, и, особенно, очень смешные фрики ходят… Весь цирковой набор перечисляют, хотя не знают, что это называется аттрактивным свойством актуального искусства. Прошу: «Назовите хотя бы одну работу, с «прикольным» смыслом». Ничего не могут вспомнить, хотя очень восприимчивые и развитые.

А вот на следующий день я задаю им такой вопрос: «Вы скоро сами сможете начать творческий путь. Вы вчера видели некий актуальный процесс – действующие галереи, лица галерейщиков, работы художников и самих художников. В какую галерею вы бы пошли со своим портфолио, куда бы понесли свою судьбу для старта?» В ответ я получил полную тишину, мрачные или брезгливые выражения лиц.

 
Tags:
Николай Селиванов

О музеях науки и ортодоксальном наукоцентризме.

Обнаружил, что не опубликовал здесь этот текст, хотя собирался. Но, так как прошло некотрое время, то решил его дополнить окончанием.

Музеи науки

Евгений Стрелков, много лет занимающийся художественным проектированием на основании историко-научных проблем, готовит работу, связанную с научными музеями. Он предложил мне ответить на ряд вопросов.
Все это сложилось в русле публикаций этого блога – проясняющего и уточняющего смыслы.

Итак, что я имею в виду, думая о Музеях науки?

1. в чём особенность музея науки по сравнению с другими музеями?

Два противоречивых свойства.
а) Музеи науки обладают сегодня исключительным значением – они являются теократическими институциями. Научное – это абсолют современной цивилизации, его можно только пытаться познать. Но никак не подвергать сомнению научный тип рациональности, смысл и последствия научных программ и т.п. Этим свойством когда-то обладал художественный музей, в котором теологическое значение преобразовалось в аксиологическое – произведения искусства значимы, потому что они дорого ценятся (а что они такое и зачем созданы – это вторично).
б) Скорость развития техники мгновенно превращает инновацию в убогую архаику. Держу в руках два телефона – Siemens 1998 года и Nokia 2008 – между ними пропасть. Музей науки невольно превращается в резервуар для сбора неактуального хлама.

2. какова сейчас основная функция (миссия) музея науки?

а) Музей науки должен освоить методы работы с идеями – с интеллектуальной историей. Как показывать идеи? Что отбирать, чтобы раскрыть процесс развития идеи и т.п.
б) Музей науки должен занять «метапозицию» по отношению к науке. Стать внешним судьей и критиком, а не «пропагандистом». То есть, предлагать взгляд на актуальные программы и концепции развития с позиций историко-культурной анализа, возможных эффектов. Рассматривать реализованный опыт науки, с позиций эффектов повлиявших на настоящее.

3. основные недостатки экспозиций нынешних отечественных музеев науки и техники?


Нет предмета для обсуждения. Есть новые и дорогие музеи, в том числе корпоративные, но ощущение интеллектуального убожества остается доминирующим. Это пока не работающие модели. И большинство новых музейных проектов, скорее, анекдотичны. Это уже не свалки технического хлама, но и не музеи. Это не аттракционы – скучны, но и не «храмы науки» – поверхностны и очень сомнительны. Что-то невразумительное. 

4. чему бы вы уделили особое внимание при создании музея науки?

Я убежден в бесперспективности специального создания музеев. Музей – это эволюционно сформированная потребность в представлении овеществленной памяти для себя и для других, тоже заинтересованных. Только тогда можно собрать ресурсы для создания музея и поддержания музейной деятельности.

5. традиционные экспонаты и электронные медиа в музее науки - пропорции и предпочтения?

Постановка этой проблемы не актуальна, если есть концепция музея. Тогда взаимодействие разных форм предъявления информации взаимообусловлено и органично. Если же концепции нет – то организуется аттракцион…

6. на какого зрителя должен быть рассчитан музей науки прежде всего?

Музеи науки по своему содержанию обращены к людям среднего и старшего возраста, к тем, кто ищет мотивации для научного творчества. Как и во всяком музее, здесь должны быть специальные музейные программы для детей и подростков.

7. кто может стать эффективным партнёром музея науки?

Это парадоксально, но только не технологические корпорации, которые по своему типу деятельности не обладают культурно-исторической рефлексией (см. пункт 2). Я бы настаивал на федеральной поддержке, рассчитывал на поддержку гуманитарных фондов и развивал волонтерские практики.

8. приоритет музея науки - техника или социум? Насколько важна гуманитарная компонента истории науки (судьбы учёных, социальный фон открытий...)

Кажется, я уже свою позицию обозначил. Я бы говорил не о гуманитарной компоненте, вообще, а о носителях идей, их творческой мотивации.

9. как должна строиться экспозиция музея науки (тематически или исторически)? Ваше отношение к интерактивным экспонатам?

И не тематически и не исторически, а концептуально. Музей представляет идею и все призвано раскрыть – что это за идея, откуда взялась, что она с собой принесла и чего ожидать в будущем. Как-то так.

10. на какой тип осмотра (самостоятельный, групповой) стоит ориентироваться в современном музее науки?

Есть достаточно совершенный пример – Музей почты в Париже. Хочешь, иди с группой, хочешь один – смотрителей нет, все автоматизировано и работает под твой личный интерес. Занятие провести – пожалуйста, везде есть небольшие зоны, где можно разместить группу и провести занятие и т.д. и т.п. Современный музей в этом смысле должен быть универсальным, не навязчивым, конструктивным и гибким, приспособляемым к разным запросам.

 

 

Но самый главный вопрос здесь не задан. Точнее, он находится за границами темы.

Чем является сегодня наука? Наука, для хранения и представления истории которой и создаются музеи науки.

Глупый вопрос. Вроде все абсолютно понятно. Но почему-то именно этот вопрос занимал  совсем не глупых людей – Карла Поппера, Томаса Куна, Имре Лакатоса и Пола Фейерабенда. Отзвуками размышлений этих авторов у нас стали прекрасно изданные книжки и появление в списке экзаменационных вопросов кандидатского экзамена по философии этих имен. В существо самой проблемы особо никто больше вникать не собирается – ну обменялись, обосновали там что-то абстрактное, красивые слова изобрели… Почитаем и забудем. А то, что эта история имеет прямое отношение к нашей повседневности – совсем не очевидно. Поэтому нашу культуру и образование будут еще многие годы определять ограниченные идеи ортодоксального наукоцентризма, глубоко иррациональные по своей сути. И для поддержания такого уровня представлений в сохранности создаваться будут новые храмы – музеи науки. И обостряться будет парадоксальное противоречие между высокими технологиями и безграмотностью, усложнением знаний и утратой общей культуры, технической инновацией и концептуальным убожеством.

Музеи науки – это проблема нашего будущего, которое зависит от глубины критики современного понимания того, что такое «наука». Идеи, высказанные упомянутыми авторами, были синхронны 70 – 80-м годам 20 века. Прошло несколько десятилетий. Естественно, появились и новые идеи и критика и опыт, и новая «оглушительная» технология. А у нас по-прежнему ждут от науки чудес и «лучшей доли». Эту веру, думаю, и будут поддерживать новейшие музейные проекты.